http://berdyanskcity.ru > Бердянцы > Шмидт Петр Петрович

Шмидт Петр Петрович


25 июля 2007. Разместил: admin
Шмидт Петр ПетровичШмидт Петр Петрович
17 февраля 1867 года – 19 марта 1905 года



История жизни

Петр Шмидт лейтенант Черноморского флота в отставке, руководитель Севастопольского восстания 1905. Расстрелян.
Родился в морской семье. Отец его в дни первой Севастопольской обороны командовал батареей на Малаховом кургане. Впоследствии он дослужился до чина вице-адмирала и умер градоначальником Бердянска. Мать Шмидта происходила из князей Сквирских, чуть ли не гедиминовского рода - обедневшей ветви древних польских королей и литовских великих князей.

29 сентября 1886 окончивший Петербургский морской корпус Петр Шмидт был произведен в мичманы.
Сперва он плавал в качестве второго, а затем старшего помощника капитана на судах Добровольного флота, в частности, на "Костроме", а впоследствии перешел на службу в РОПИТ (Русское общество пароходства и торговли). В газете "Одесские новости" от 6 ноября 1905 года, то есть вскоре после первого ареста Шмидта, помещена заметка без подписи - "Лейтенант - борец за свободу": "Среди своих товарищей и сослуживцев П.П.Шмидт всегда выделялся как чрезвычайно просвещенный и выдающегося ума человек, обаяние которого было неотразимым. Честная, открытая и добродушная натура этого моряка привлекала к нему симпатии всех, кто приходил с ним в близкое соприкосновение. На тех судах, где служил Шмидт, не только все члены кают-компании относились к нему с какой-то нежной, родственной любовью, но и низший персонал команды смотрел на него, как на старшего своего товарища. С глубокой грустью Петр Петрович всегда говорил в кругу друзей о проявлениях бюрократического произвола, и от всех его речей веяло ненасытной жаждой свободы, не личной, конечно, а общей, для всего русского населения, гражданской свободы. Дума этого человека была переполнена верой в близость свободы, верой в силу передовой русской интеллигенции".
А вот воспоминание плававшего вместе со Шмидтом Карнаухова-Краухова, который впоследствии был одним из организаторов, восстания на крейсере "Очаков" и прошел все этапы каторжного ада. Краухов плавал на ропитовском грузо-пассажирском пароходе "Игорь" в качестве ученика штурмана, когда капитаном был П. П. Шмидт. "Команда "Игоря", - писал Краухов, - любила своего грозного и справедливого командира, безупречно подчинялась его распоряжениям и даже угадывала его жесты и движения". С глубоким уважением, вспоминает Краухов, относился Шмидт к матросам. "Мордошлепам" у меня места нет! - говорил он. -Я от них ушел с военной службы. Здесь только свободный матрос - гражданин, строго подчиняющийся своим обязанностям во время службы".
Шмидт много внимания уделял образованию команды. "Штурманам было распоряжение заниматься с матросами в специально назначенное для этого время. Для занятий приобретались учебники и учебные принадлежности за счет парохода. Сам же "учитель Петро", как мы называли Шмидта, садился на шканцах среди команды и много рассказывал". (Карнаухов-Краухов. Красный лейтенант, 1926)
Много требуя от подчиненных, П. П. Шмидт свято выполнял свои обязанности капитана. "Были и такие денечки, - пишет Краухов, - когда Шмидт не сходил с мостика по 30 часов. Это был моряк, до мозга костей влюбленный в море, знающий себе цену, отлично понимавший морскую службу" .
"Да будет Вам известно, - писал Шмидт 2 ноября 1905 года Зинаиде Ризберг, - что я пользуюсь репутацией лучшего капитана и опытного моряка" . И немного позднее снова: "Если бы ты немного побыла в Одессе, которая наполнена моряками, которые служили со мной и зависели от меня, то, я знаю, они бы тебе хорошо отозвались обо мне" ("Лейтенант Шмидт. Письма, воспоминания, документы", 1922 г.). И это не было бахвальством в устах человека, которого через два месяца царская юстиция приговорила к виселице.
Когда в 1889 адмирал С. О. Макаров задумал пробиться на вновь построенном "Ермаке" к Северному полюсу, одним из первых он пригласил с собой лейтенанта Шмидта. Взаимное уважение и дружба соединяли этих разных людей.
В том же году в Киле был спущен на воду пароход "Диана", заказанный РОПИТом. 8 тысяч тонн водоизмещения, 1800 сил в машине и 8,5-узловый ход - по тем временам это было внушительное океанское судно. Капитаном "Дианы" был назначен Петр Петрович Шмидт, вернувшийся из полярного плавания.
"...Очень мало прикасался к земле, - писал он о последующих годах Зинаиде Ризберг, - так как, например, последние десять лет плавал только на океанских линиях и в году набиралось не больше 60 дней стоянки в разных портах урывками, а остальное время обретался между небом и океанами" .
"...Если бы вы знали, какой каторжный физический труд представляет из себя служба на коммерческом флоте... Если мне дадут временно пароход Черноморский, то это вот какая работа. Я ухожу из Одессы по портам Крыма и Кавказа и обратно возвращаюсь через 11 дней. За эти 11 дней при тяжелых зимних погодах и штормах я должен посетить 42 города, в каждом из них сдать и принять груз и пассажиров. Придя в Одессу, я принимаю ванну, потому что в море почти невозможно это, и погружаюсь в летаргический сон в первый день, на второй день я уже принимаю груз, вожусь с формальностями и документами и к вечеру уже ухожу опять на 11 дней по тем же портам. В такой головокружительной гонке и вечно напряженном внимании, отвечая за сотни пассажирских жизней, находишься все время" .
В газете "Одесские новости" от 20 ноября 1905 года были напечатаны воспоминания о Шмидте, подписанные "Моряк". "Пишущий эти строки плавал помощником П.П.Шмидта, когда он командовал "Дианой". Не говоря о том, что мы все, его сослуживцы, глубоко уважали и любили этого человека, мы смотрели на него, как на учителя морского дела. Просвещеннейший человек, Петр Петрович был просвещеннейшим капитаном. Он пользовался всеми новейшими приемами в навигации и астрономии, и плавать под его командованием - это была незаменимая школа, тем более, что Петр Петрович всегда, не жалея времени и сил, учил всех как товарищ и друг. Один из его помощников, долго плававший с другими капитанами и назначенный затем на "Диану", сделав один рейс с Петром Петровичем, сказал: "Он открыл мне глаза на море!"
В конце ноября 1903 года "Диана" шла из Риги в Одессу, Двое суток не утихал шторм, и двое суток капитан не покидал мостика. Лишь когда погода немного улучшилась, Шмидт ушел к себе и уснул.
"Не прошло и двух часов, - пишет "Моряк", - как погода изменилась, нашел туман. Помощник, стоявший на вахте, по непростительной небрежности не сообщил об этом капитану и не разбудил его, и "Диана" налетела на подводную гряду камней, как потом выяснилось у острова Мен. Страшный удар о камни, треск всего корпуса парохода заставил выбежать на палубу весь экипаж. Темнота ночи, шторм, жестокие удары о камни, неизвестность - все это вызвало панику, команда шумела, начался беспорядок.
И вот раздался тихий, но какой-то необыкновенно твердый и спокойный голос Петра Петровича. Этот голос призвал всех к спокойствию. Это была сила влияния необыкновенная. Не прошло минуты, как все были спокойны, все почувствовали, что у них есть капитан, которому они смело вручают свои жизни. Эта спокойная отвага Петра Петровича не вставляла его все дни аварии, и он спас "Диану".
Радио в те поры еще не пришло на флот. Первая радиостанция на русском торговом судне "Россия" была установлена только через пять лет. Поэтому потерпевшие аварию не имели возможности сообщить о своем бедственном положении. А заметили их лишь через несколько дней, когда стих шторм.
"На третий день пароход был в положении опасном, и Петр Петрович приказал команде и помощникам садиться на шлюпки и выбрасываться на берег о. Мен. Он сам спокойно распоряжался каждой шлюпкой, заботливо относясь не только к людям, но и каждому матросскому узелку вещей, он передал нам свое спокойствие, и мы все благополучно выбрались на берег в бурунах.
Когда все мы сели в шлюпки, то обратились к нему, чтобы и он садился. Он грустно посмотрел на нас и со своей доброй улыбкой сказал:

- Я остаюсь, я не покину "Диану" до конца.

Мы все, едва удерживая слезы, уговаривали его, но он остался при своем решении. Тогда мы сами пожелали остаться с ним, но он разрешил это только четырем из нас, находя, что эти люди могут понадобиться ему для сигнализации и сообщения со спасательными пароходами, если бы таковые пришли".

16 суток пробыл Шмидт на гибнущем судне, до тех пор, пока 14 декабря его не сняли окончательно с камней.

"После аварии, - продолжает свой рассказ "Моряк", - мы были озлоблены все на помощника, который был виновником несчастья. Он же, Петр Петрович, не произнес ни одного слова упрека и потом в своих донесениях к директору РОПИТа старался всеми способами снять вину с помощника и принять ее на себя.

- Я капитан, - говорил он, - значит, я один и виноват.

Недаром так сильно было влияние этой безукоризненной личности на всех, кто соприкасался с ним..."
Недавно в "Неделе" опубликовано письмо Шмидта сыну, написанное из Киля, где ремонтировалась "Диана":

"Очень большая работа должна быть окончена, и только тогда я могу просить отпустить меня .вследствие расстроенного здоровья, да и то еще не знаю, как пойдет ремонт парохода и не потребует ли он тоже моего присутствия. Надо, сыночка, смотреть на вещи по-мужски и не допускать в душе слабостей; если пароход под моим командованием потерпел такую жестокую аварию, то мой долг не избегать всей работы для приведения дела в порядок. Я хочу, чтобы "Диана" после несчастий и починки была бы лучше и крепче, чем раньше, а для этого нужен мой хозяйский глаз` если я не буду больше на ней плавать, то пусть она плавает еще долго и благополучно без меня вполне .исправная. Кончу все, тогда отдохну дома с чистой совестью, а не как беглый лентяй".
В начале русско-японской войны Шмидт был призван на военный флот и назначен старшим офицером большого угольного транспорта "Иртыш", который должен был сопровождать эскадру адмирала Рождественского, направлявшуюся на Дальний Восток с Балтики. После погрузки угля транспорту приказали идти в Ревель на императорский смотр. Предоставим слово ещё одному очевидцу.
"Из канала в другой канал "Иртыш" выводили два буксирных катера. Нужно было сделать крутой поворот. Стали развертываться, но вследствие ветра развернулись неудачно. Буксир .вытянулся и заскрипел. Вдруг раздается оглушительный выстрел, как из пушки, буксир лопается, и транспорт полным ходом идет к берегу. Катастрофа была бы неминуемой, если б её не предупредил старший офицер. Не потеряв присутствия духа, лейтенант Шмидт перевёл обе ручки машинного телеграфа, и обе машины заработали полный ход назад. Старший офицер командовал, как всегда, красиво, отдавая приказания спокойным, звучным голосом.

"Комендоры, к канату, - загремел металлический голос. - Оба якоря к отдаче изготовить. Из правой бухты вон! Отдать якорь!"

Якорь полетел в воду.

"Канат травить до пяти сажен".

Комендоры только что успели застопорить канат, как с мостика раздалась команда: "Из левой бухты вон! Отдать якорь!"
Полетел в воду и другой якорь. "Канат травить до пяти сажен. Как на лоте?" - справился старший офицер у лотового. "Остановился", - ответил лотовой. Не прошло и минуты, как лотовой закричал: "Назад пошел!" Старший офицер быстро перевел телеграф на "стоп", и катастрофа миновала.
Командир, всё время стоявший на мостике неподвижно, как изваяние, наконец, сообразил, какой опасности подвергался транспорт Взволнованный, он подошёл к старшему офицеру и молча пожал ему руку.
...Буксирами командовал зав. гаванями. Когда катастрофа миновала, он снова вступил в командование. Старший офицер подошел к нему: "Уходите, я без вас лучше бы управился..."

"А кто дал бы вам катера?" - спросил его заведующий. "Я и без ваших катеров под своими парами управился бы... Уходите с мостика!"

Заведующий с обиженным видом сошёл с мостика. "Я отправлю рапорт адмиралу, - бросил он старшему офицеру. - Вы не имеете права оскорблять меня" . (Из дневника матроса-цусимца, "Современник", № 9, 1913)
Рождественский, не разобравшись, посадил Шмидта на 15 суток в каюту под ружьё.
Но Шмидту не суждено было пережить позор Цусимы. В Порт-Саиде он заболел и вынужден был вернуться в Россию. Когда Шмидт сел в катер, чтобы покинуть корабль, вся команда - две с лишним сотни матросов - выбежала на ванты и грянула ему от всей души "Ура!".
Не удивительно, что в среде морских офицеров Шмидт пользовался репутацией вольнодумца, "розового". Когда на мачте "Потёмкина" взвился красный флаг революции, по Севастополю пополз слух, что восставшим броненосцем командует лейтенант Шмидт. А Шмидт в это время прозябал в Измаиле на миноносце № 253.

После знаменитой речи на кладбище, когда Шмидт сидел уже под арестом на броненосце "Три святителя", рабочие Севастополя избрали его пожизненным депутатом Совета.

"Я - пожизненный депутат севастопольских рабочих. Понимаете ли, сколько счастливой гордости у меня от этого звания. "Пожизненный". Этим они хотели, значит, меня выделить из своих депутатов, подчеркнуть мне свое доверие на всю мою жизнь. Показать мне, что они знают, что я всю жизнь положу за интересы рабочих и никогда им не изменю до гроба...
Я должен это ценить вдвое, потому что может быть более чуждым, как офицер для рабочих? А они сумели своими чуткими душами снять с меня ненавистную мне офицерскую оболочку и признать во мне их товарища, друга и носителя их нужд на всю жизнь. Не знаю, есть ли еще кто-нибудь с таким званием, но мне кажется, что выше этого звания нет на свете. Меня преступное правительство может лишить всего, всех их глупых ярлыков: дворянства, чинов, состояния, но не во власти правительства лишить меня моего единственного звания отныне: пожизненный депутат рабочих" .
Шмидт называл себя "социалистом вне партии". Единственное его "революционное" деяние до 1905 - переписка для гектографа "Исторических писем" Лаврова. Но в то же время Шмидт "с юных лет интересовался общественными науками, которых требовало оскорбленное чувство правды и справедливости". Он обладал безбрежным, как океан, энтузиазмом, кристальной чистотой души. Шмидт был весь соткан из гуманности.
И вот этот человек волею судьбы и своей любви к свободе вынужден был стать вождем восставших матросов "Очакова". Шмидт не был организатором восстания, он не был даже его сторонником. Он поехал на "Очаков" только по настоятельной просьбе матросов. Экзальтированный, пораженный величием открывающихся перед ним целей, Шмидт не столько руководил событиями, сколько вдохновлялся ими. И вот уже отправлена в Петербург телеграмма царю, подписанная "Командующий Черноморским флотом гражданин Шмидт", и на стеньге "Очакова" поднят сигнал: "Командую флотом. Шмидт". И он ждет, что вся эскадра немедленно выбросит красные флаги, арестует офицеров во главе с ненавистным .адмиралом Чухниным и присоединится к "Очакову". А эскадра зловеще молчала... Потом каземат, суд. Было время обдумать все происходящее, покаяться, попросить прощения и тем вымолить себе жизнь. Но тут Шмидт непоколебим: "Лучше погибнуть, чем изменить долгу", - пишет он в завещании сыну.
"...Тверда моя вера, что в России социалистический строй уже не за горами, и, может быть, мы ещё доживём до всех признаков переворота, последнего переворота, после которого человечество выйдет на путь бесконечного мирного совершенства, свободы, благосостояния, счастья и любви! Да здравствует же грядущая молодая, счастливая, свободная, социалистическая Россия!" .
"Я знаю, что столб, у которого я встану принять смерть, - бросил Шмидт в лицо судьям, - будет водружён на грани двух разных исторических эпох нашей родины... Не гражданин Шмидт, не кучка восставших матросов перед вами, а стомиллионная Россия, и ей вы выносите свой приговор".
На рассвете 6 марта 1906 грянули винтовочные залпы на острове Березань. Был приведен в исполнение приговор над лейтенантом Петром Шмидтом, кондуктором Сергеем Частником, комендором Николаем Антоненко и машинистом Александром Гладковым. Стреляли 48 молодых матросов с канонерской лодки "Терец". Сзади них стояли солдаты, готовые стрелять в матросов. А на солдат были наведены орудия "Терца". Даже осуждённых, связанных, поставленных под дула винтовок, боялось царское правительство Шмидта и его товарищей.
Сегодня имя лейтенанта Шмидта стало символом беззаветного стремления к свободе, символом подвига русской интеллигенции. В.И.Ленин высоко оценил значение восстания на "Очакове". 14 ноября 1905 он писал: "Восстание в Севастополе всё разрастается... Командование "Очаковым" принял лейтенант в отставке Шмидт.., севастопольские события знаменуют полный крах старого, рабского порядка в войсках, того порядка, который превращал солдат в вооруженные машины, делал их орудиями подавления малейших стремлений к свободе".


Шмидт Петр Петрович
Биография

В октябре 1905 года в Севастополе происходило то же, что и везде - митинги и забастовки. Петр Петрович Шмидт (1867-1906), отставной лейтенант морского флота, не остался равнодушным к происходящим событиям. Он был единственным офицером, появлявшимся на митингах и собраниях, и нередко сам выступал на них с речами.
Он протестовал против самодержавия, и все его речи были пропитаны этим протестом. «Свобода необходима человеку, как воздух», - сказал он однажды на митинге. Однако он полагал, что перемен можно добиться конституционным путем. И только когда правительство в ответ на все мольбы общества обнародовало указ 6 августа об образовании при правительстве совещательного органа, не имеющего никаких прав, так называемой «Булыгинской Думы», в настроении Шмидта произошел резкий переворот. В своих воспоминаниях он писал: «Моя надежда на полезность петиций, т. е. на мирный путь, имела место до обнародования Булыгинской конституции. С этого момента вся Россия переменила мнение».
17 октября 1905 года царь издал свой знаменитый манифест, в котором обещал народам России «незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний, союзов», а также созыв законодательной Думы.
...Манифест стал известен в Севастополе 18 октября. В тот же день вечером огромная толпа народа направилась к севастопольской тюрьме требовать освобождения политических заключенных, содержавшихся там. Шмидт был в числе руководителей демонстрации.
От имени собравшихся он повел переговоры с тюремным начальством, и ему обещали через полчаса выпустить всех политических заключенных. Толпа поверила и мирно стала ждать. Вдруг из ворот тюрьмы без всякого предупреждения раздался залп. Несколько человек были убиты и много ранено.
На 20 октября были назначены похороны убитых у тюрьмы, похороны, которые вылились в грандиозную манифестацию. Стройными рядами, с массой траурных и красных знамен, с тремя оркестрами процессия двинулась через весь город к кладбищу.
Когда тела убитых были опущены в землю, к могиле подошел Шмидт. Воцарилась гробовая тишина. Тихим, но полным глубокой веры голосом он начал: «У гроба подобает творить одни молитвы, но да уподобятся молитве слова любви и святой клятвы, которые я хочу произнести здесь вместе с вами. Когда радость переполнила души усопших, то первым их движением было идти скорее к тем, кто томится в тюрьме; кто боролся за свободу и теперь в минуты общего великого ликования лишен этого высшего блага. Они, неся с собою весть радости, спешили передать ее заключенным, они просили выпустить их, и за это были... убиты... Они хотели передать другим высшее благо жизни - свободу, и за это лишились самой жизни. Страшное, невиданное преступление! Великое, непоправимое горе! Теперь их души смотрят на нас и вопрошают безмолвно: что же вы сделаете с этим благом, которого мы лишены навсегда, как воспользуетесь свободой, можете ли вы обещать нам, что мы последние жертвы произвола? И мы должны успокоить смятенные души усопших, должны поклясться им в этом».
Он окинул взглядом десятки тысяч окружавших его людей, как бы с вопросом, - кто со мной? Гробовая тишина, напряженное внимание царили кругом.
«Клянемся им в том, - зазвенел окрепший его голос, - что мы никогда не уступим никому ни единой пяди завоеванных нами человеческих прав. Клянусь!»
«Клянусь!» - пронесся за ним многотысячный голос народа.
«Клянемся им в том, что всю работу, всю душу, самую жизнь мы положим за сохранение нашей свободы. Клянемся им том, что доведем их дело до конца и добьемся всеобщего избирательного, равного для всех права. Клянусь!»
И народ, весь в его власти, загремел: «Клянусь!»
«Клянемся им в в том, что если нам не будет дано всеобщее избирательное право, мы снова провозгласим Великую Всероссийскую забастовку. Клянусь!»
«Клянусь!» - раскатилось громом по всем окрестностям.
Эта речь произвела потрясающее впечатление на всех присутствовавших. Под названием «клятвы Шмидта» - она была напечатана во всех газетах, и имя Шмидта стало известно по всей стране.
В тот же день, когда вечерело, Петр Петрович был арестован, но вскоре выпущен под нажимом требований рабочих.
Рабочие избрали Шмидта пожизненным членом Совета рабочих депутатов Севастополя. Это известие страшно взволновало и обрадовало Шмидта. «Выше этого звания нет на свете, - говорил он своим друзьям и сыну, когда узнал об этом. - Своими чуткими душами рабочие сумели снять с меня ненавистную мне офицерскую оболочку и признать во мне их товарища, друга, носителя их нужд. Они никогда не пожалеют о том, что выбрали меня пожизненным депутатом. О, я сумею умереть за них!»
После освобождения Шмидта во всех революционных газетах появилась его телеграмма: «Спасибо, товарищи, я снова в ваших славных рядах!»
В начале 1905 года обстановка в Севастополе накалилась до предела. 11 ноября состоялся большой политический митинг солдат и матросов. Вслед за тем вспыхнуло восстание в гарнизоне города и на боевых кораблях, стоявших в порту. Всего взбунтовалось 12 кораблей. 15 ноября, прибыв на крейсер «Очаков», Шмидт поднял сигнал «Командую флотом». В тот же день он телеграфировал Николаю II: «Славный Черноморский флот, свято храня верность своему народу, требует от вас, государь, немедленного созыва Учредительного собрания и не повинуется более вашим министрам. Командующий флотом П. Шмидт».
А по городу в тот же день было расклеено объявление: «В случае какого-либо насилия со стороны казаков по отношению к мирным гражданам я вынужден буду принять решительные меры. Командующим флотом Шмидт».
В ответ на телеграмму из Петербурга пришел приказ подавить восстание. Из разных городов были вызваны в Севастополь воинские части. Город и крепость объявили на осадном положении. Все улицы заняли войска. В 3 часа дня началось усмирение, а затем - расстрел кораблей эскадры из береговых орудий. Один за другим корабли подняли белые флаги.
Шмидт до последнего момента оставался на «Очакове». Его сын Женя был с ним. А когда на горевшем со всех сторон корабле уже нельзя было больше оставаться, они разделись и бросились в море. Их подобрали и доставили на броненосец «Ростислав», где оба и были арестованы. Шмидт был ранен в ногу. Одеться им не дали. Ночью отец и сын голые лежали обнявшись на полу, стараясь хоть телами своими немного согреть друг друга.
В таком ужасном положении их продержали на «Ростиславе» два дня. И все время не прекращались издевательства офицеров над Шмидтом. А на третий день военный транспорт «Дунай» повез лейтенанта Шмидта и его сына в Очаковскую крепость. И здесь, запертый в полутемном сыром каземате, Шмидт провел несколько месяцев в ожидании суда. Его сына скоро освободили, и он остался один.
Всего по делу о восстании было привлечено несколько сот человек. Но с расправой над Шмидтом спешили. Сам царь не раз выражал желание «поскорее покончить с этим изменником». Поэтому из общего процесса выделили дело Шмидта и нескольких десятков матросов-очаковцев и назначили суд.
Революция в стране не утихала, надвигалась вторая всероссийская забастовка. Многие еще верили в победу. И, чтобы оттянуть время и тем спасти жизнь брата, сестра Шмидта стала хлопотать о медицинском освидетельствовании Петра Петровича, но он, узнав об этом, возмутился и отказался наотрез.
«Если я ненормален, то ненормальны все сто тридцать миллионов населения России, т. е. вся революционная Россия. Если бы я теперь был выпущен из каземата, то при тех же обстоятельствах поступил бы точно так же!» - заявил он. Женя жил в это время в Керчи, в семье сестры Шмидта. Накануне суда Петр Петрович вызвал его в Очаков проститься.
7 февраля начался суд. Вместе со Шмидтом судили трех его ближайших помощников: Частника, Гладкова и Антоненко и 37 рядовых матросов-очаковцев. Несмотря на то, что все остальные подсудимые содержались в Севастополе, суд происходил в Очакове. Военные власти считали Шмидта таким опасным преступником, что не решались перевезти его в Севастополь. На военном корабле в Очаков доставили всех подсудимых-матросов, свидетелей, суд, защиту, привезли туда, где сидел в каземате всего один человек.
На суде Петр Петрович был совершенно спокоен и держал себя с большим достоинством. Он горячо выступал только тогда, когда ему казалось, что несправедливо обвиняли матросов. И вся его последняя речь на суде была полна этим горячим желанием спасти своих товарищей.
«Г.г. судьи, - говорил он, - перед вашими глазами прошло дело, во главе которого был я. Не могло это дело стать совершенно ясным, так как оно явилось здесь, как обрывок общего великого русского дела, самая сложность которого не позволяет нам, современникам, обнять его беспристрастным взором. И этот обрывок русского дела, слабо освещенный свидетельскими показаниями, ждет теперь над собой вашего приговора! Я говорил вам, г.г. судьи, что не должно быть в этом деле произнесено ни одного слова неправды, только правду вы слышали от меня. Клянусь же вам, что те случайные свидетельские показания, которые установили ряд улик против того иди другого матроса и тем увеличили вину некоторых из них, не могут, не должны быть приняты во внимание.
Верьте мне, что все они были предо мною совершенно однородной толпой, что никому из них нельзя вменять в вину близость к Шмидту. Все они были одинаково близки мне, и если я обращался к ним со словом, то ко всем сразу.
Верьте же, г.г. судьи, что никого из них нельзя карать равным со мной приговором. Верьте мне, что сама природа требует, чтобы ответил я один за это дело в полной мере, сама природа повелевает выделить меня. Я не прошу снисхождения вашего, я не жду его. Велика, беспредельна ваша власть, но нет робости во мне, и не смутится дух мой, когда услышу ваш приговор. Без ропота и протеста я приму смерть, но не вижу, не признаю вины за собой!»
Говорят, что солдаты очаковской крепости, в каземате которой сидел Шмидт, не раз предлагали ему бежать и принимали всю ответственность за это на себя, но Петр Петрович каждый раз твердо и решительно отказывался.
18 февраля был объявлен приговор: Шмидта, Частника, Гладкова и Антоненко приговорили к смертной казни, остальных к каторге на разные сроки.
Шмидт выслушал приговор совершенно спокойно. «Приговор этот я ждал», - сказал он. Матросы окружили его, обнимали, благодарили его, прощались с ним. По осанке Петра Петровича и по восторженному выражению его лица нельзя было подумать, что он только что выслушал смертный приговор.
Сыну он послал телеграмму: «Сыночка, милый, будь мужественен. Я спокоен и счастлив. Принял приговор и буду тверд до конца. Крепко люблю тебя, обнимаю. Твой друг-папка».
Когда накануне казни к Петру Петровичу зашел доктор и спросил его, как он себя чувствует, Петр Петрович внимательно посмотрел на него и твердо ответил: «Я совершенно здоров. До места казни дойду превосходно».
В 9 часов вечера накануне казни в каземат, где содержался Шмидт, явился священник Бартенев. Шмидт исповедался, был сосредоточен и кроток.
Не так держали себя со священником остальные приговоренные. Когда тот стал их утешать и делать ссылки на евангельское учение, они оборвали его и просили указать то место в Евангелии, где сказано, что человек может лишать жизни другого человека. Растерянный священник не знал, что ответить, и они попросили оставить их в покое. Священник на это обиделся и не нашел ничего лучшего, как... пожаловаться на матросов Шмидту. Всю ночь Шмидт бодрствовал, писал письма сестре, сыну и другим родным.
6 (по новому стилю 19) марта 1906 года в 3 часа утра к нему вошла охрана и сообщила, что пора готовиться. Через потайные двери приговоренные были переведены на баржу и затем доставлены на остров Березань.
Ночью на остров привезли войска, поставили столбы, вырыли ямы. Здесь были командир и офицеры корабля «Прут», жандармский ротмистр, священник, четыре готовых гроба, вкопанные столбы, лопаты...
Расстрельная команда состояла из матросов канонерской лодки «Терец» в числе 60 человек. Они были выстроены в линию в 50 шагах от столбов. Позади стояло 3 взвода солдат - на всякий случай.
На рассвете привезли осужденных. Спокойно они направились к месту казни. Шмидт все время ободрял товарищей. Матросы не спускали с него глаз и повторяли каждое его движение. По просьбе Петра Петровича их не привязали к столбам и глаз не завязали.
Трогательно попрощался Шмидт с товарищами и первый подошел к столбу. За ним остальные.
В последнюю минуту Шмидт обратился к солдатам со словами: «Помните Шмидта, умирающего за русский народ, за родину, за вас, мои братья. Таких, как я, много, но будет еще больше».
Потом, повернувшись к знакомому офицеру, командовавшему отрядом, сказал: «Миша, прикажи своим стрелкам целиться прямо в сердце».
Он был без шапки, в одном белье. Стоял с открытым лицом, с высоко поднятой головой. Раздалась барабанная дробь... Еще минута... Матросы взяли ружья на прицел... Всего было десять залпов.
После четвертого залпа пули перебили веревки, и Антоненко и Частник свалились. Шмидт упал навзничь. Гладков повис на веревке...
Антоненко и Частник долго бились в судорогах на земле, их прикончили двумя выстрелами.


Шмидт Петр Петрович
НЕПОНЯТНЫЙ ЛЕЙТЕНАНТ

Петр Петрович Шмидт был человеком «с большими странностями». В день окончания Морского училища только что произведенный мичман Шмидт женился на уличной проститутке, которую перед тем нанял. Он мечтал «развить ее личность». После этой эскапады, более жалея его отца, героя обороны Севастополя и вице-адмирала в отставке, мичмана Шмидта потихоньку уволили в запас, и дальнейшая его карьера протекала в торговом флоте.

В советское время как ни тужились исследователи, но никаких следов революционной деятельности Петра Шмидта отыскать им не удалось. Поэтому за таковую выдавались очередные «закидоны» лейтенанта: на судах, где он служил, Петр Петрович либеральничал с матросами, «ходил в народ», покуривая с подчиненными на шканцах, и рассказывал им «из книжек». Матросы звали его «наш Петро». Впрочем, хоть и слыл он среди сослуживцев и у начальства за чудака, моряк Петр Петрович был исправный, и потому его особенно не донимали.

На военную службу Шмидт вернулся лишь в начале Русско-японской войны. Его призвали, сделали старшим офицером на угольном транспорте «Иртыш», который должен был идти с эскадрой Рождественского на Дальний Восток. Во время перехода Шмидт заболел, и в Порт-Саиде его списали, отправив обратно в Россию.

Каким ветром занесло лейтенанта на восставший крейсер «Очаков», до сих пор неизвестно. Ведь к подготовке восстания Шмидт никакого отношения не имел! Шмидт якобы прибыл на «Очаков» по просьбе матросов. «Экзальтированный, пораженный величием открывающихся перед ним целей, Шмидт не столько руководил восстанием, сколько вдохновлялся им сам!» -- так объясняли его поступок биографы. В результате безумец объявил себя командующим Черноморским флотом, о чем известил императора специальной телеграммой. На «Очакове» подняли сигнал: «Командую флотом. Шмидт», и лейтенанту примстилось, что теперь и весь флот поднимет красные флаги и признает его командиром!

После ареста и выяснения обстоятельств дела следователи усомнились в психической вменяемости Шмидта. Жена, пытаясь его спасти, давала интервью, в которых называла мужа сумасшедшим. Для тех, кто из Шмидта делал «революционного мученика», она была самым опасным противником: лезла со своими бабьими рассуждениями, толкуя, будто Шмидта как юродивого судить нельзя! Однако члены трибунала, выслушав его ответы, и сами убедились, что перед ними безумец! Они пытались отправить его на психиатрическое обследование, но адвокаты блокировали это направление своими протестами, причем в «левых» газетах была начата кампания под лозунгом «Им не удастся объявить героя безумцем!». Те же издания опубликовали сообщения «о позорном предложении», сделанном членами трибунала Шмидту: «они явились к нему в тюрьму и предложили бежать, у дверей его камеры не выставляли караул и двери не запирали!» Судьи понимали, что по закону они обязаны приговорить всех виновных в вооруженном восстании на боевом корабле к суровым наказаниям, после чего подполье их тут же объявит мишенями для групп террора. Шмидт «гордо отверг» сделку -- ему нравилась вся эта суета вокруг, и он желал «доиграть до конца».

«Благожелатели» добились своего -- Шмидта и трех фактических руководителей восстания расстреляли в марте 1906 года. Тут же появились многочисленные «дети лейтенанта Шмидта»: молодые люди и девицы выступали на митингах, призывая «отомстить за папочку», а заодно вносить деньги в партийные кассы.

Вернуться назад